Вот этот текст очень в консонансе с тем, как я думаю последние года пол; особенно точно слова «дневниковость» и «конспект романа». Фабульный Рейн, туда же и, конечно, Бродский, потому так любимы сейчас, потому что настал период (давно, десятилетие-два как), когда пока что не очень нужна pure поэзия, и я это вижу и в спросе, и в предложении (но скорее своих поэтов-сверстников, чем у тех, кто проходит по тегу «современная поэзия» — фанайловская плеяда etc)

Сон Татьяны? Есть ли в русской классике кусок, который обсуждался и анализировался чаще, по которому накорябано больше школьных смешных сочинений и вытащено больше билетов в пыльных аудиториях факультетов пыльной филологии?

Когда готовишь торт, самая приятная и мерзкая часть — крем. И вот ты смешал его, дал настояться, взбил специальным венчиком и — неизбежно. Теперь тебе придется взять этот крем в руки и размазать по коржу. Конечно, есть для этого приготовленная ложка, но ведь мы, талантливые кулинары, в курсе, что, чем больше ты трогаешь еду, тем в ней больше любви. Какое мерзкое и какое приятное ощущение этой склизкой сладкой субстанции, бежевой, а может быть, белой, а может быть, розоватой, если ты добавил кусочки клубники. Крем остается между пальцев и не хочет ложиться равномерно. Как противно и как приятно.

В литературоведении тоже есть такая часть. Та, которая относится скорее не к гуманитарной науке (некоторые усмехнутся уже от самого упоминания этого словосочетания). Эта часть скорее похожа на шепот двух любовников перед сном; и, я верю, некоторые вещи юные студенты усваивали бы так куда лучше, чем в огромных гулких классах под бубнеж и шамкание профессора. Это часть литературоведения, которая настолько интимна, что отторгаема сознанием; срабатывает схема самозащиты: я не должен такое знать, я не должен слизывать этот крем прямо с пальцев повествователя.

***

В куске сна Татьяны, не побоюсь, описано всё метание, вся фрустрация полюбившей юной женщины. Татьяна оказывается в снежной ледяной пустыне (и мне каждый раз приходит на ум, что именно таким выглядит альтернативный ад). Здесь я вижу аллюзию на Пушкинскую же «Метель»: как пронизывающе жутко оказаться в зимней пустоте. Татьяна стоит перед бушующим потоком. Звонил дедушка Фрейд, передавал, что именно таким бывает оцепенение перед Будущим.

Татьяна любит. Татьяна любит гиганта, громадину, владыку, повелителя. Каждый персонаж сна пресмыкается перед Евгением — её Евгением. Евгений — господин, и Татьяна — женщина, которая полюбила господина, и господина не только над ней, но над каждым присутствующим, над каждым персонажем сна, над каждой проекцией её внутреннего. И Евгений проявляет именно то качество, которое отличает господина: он великодушен. Он снисходителен. Он небрежен, но — защищает её. Эта единственно возможная любовь женщины к господину: вот что Татьяна ещё не осознает, но уже знает в своём сне.

***

Зачем нужны сны в литературе? Вы можете прочесть монолог от третьего лица, поток сознания от первого; но только сон откроет бессознательное — истинную мякотную внутренность слов и событий, этот скользкий сладкий крем.

***

И да. Пятую главу Е.О. Пушкин начинает со строк из поэмы «Светлана» Жуковского: «О, не знай сих страшных снов ты, моя Светлана!».

Как я люблю это ощущение молодости, молодости — жгучей кровавой раны, которую только что вскрыли; этот непреходящий недосып — всего по паре часов в день, но амфетаминовая резкость; дар каждый раз злиться, как породистый щенок, которого по ошибке в раннем возрасте оставили в лесу, и любить — в полной уверенности, нет, в полном знании, что никого лучше не существует, спать — как в маленькую смерть, просыпаться, как парень с волшебным носом из моей любимой книги. Это — всегодня, всё и сразу. И включите погромче!
И это не имеет совсем-совсем никакого отношения к возрасту.

Я всегда восхищалась, когда умели вкусно рассказывать о своей жизни. Впрочем, и тем, когда не рассказывали ничего.
Последние несколько недель я не устаю удивляться, что будущее наступило; мы — и под «мы» я подразумеваю любимых, долгих, соседей по душе; — мы вдруг уже здесь. И Москва вдруг открывается и пропускает в изумительные переулки и закутки, которые не сразу; но и это ещё не всё, всегда ещё не всё.
И всё равно остается другое дорогое: тот момент, когда ты ждешь кого-то или чего-то, не знаешь точно, сколько ещё ждать, 5 минут или полчаса; и вот это самое пустое, самое приятное, самое своё время.
Я люблю, когда жизнь растворяет меня; пресловутой Анны Бариновой, которой говорили: «Мне хотелось бы прожить твою жизнь», нет. Есть только медитативная мысль, правильность решения и первый круг. То, что не нужно, отпадает само.

И это — болезнь мая;
И я не могу говорить, и я внимаю.

Прошло больше года, но я всё ещё скучаю по тому, кто подавал мне руку, когда я падала.

Я так устала от оков сознания.

Каждое утро начинается с тщательного поиска доказательств собственного существования. Эти два пласта, которые так редко пересекаются, расслаивают каждое отдельное событие и явление — и меня.

Давящее ощущение того, что мир, в котором живут люди вокруг, никогда, никогда меня не примет, очень мешает и жмёт, где не надо.

Все эти томные пиздострадания отлично идут под попсовую песенку «feeling super super super sui»

(via naked-flesh)

Придется высказаться.

Я совершенно непоколебимо уверена, что любая действительно хорошая вещь остается хорошей вещью вне зависимости от контекста.

Что касается поэзии — раз — и литературной метафоры в широком смысле — два, то тут провидением дарована неограниченная свобода. Хорошая метафора, вообще хороший троп может быть а) простым/примитивным/минималистичным б) очевидным в) нехудожественным в ханжеском смысле г) некрасивым в обывательской парадигме etc.

Если рот девушки, открывающийся, когда она занимается любовью, похож на распускающийся бутон, то он похож на этот бутон хоть в XIX веке, хоть в XXV, и тут не играет роли ни литературная традиция, ни уместность сравнения, ни глубина этого сравнения.

Поэзия — не головоломка и не упражнение, она свободна от схем, порожденных интеллектуализацией и искусственным осложнением. Поэзия поэзия поэзия поэзия.

arkhpv:

Это мы с Анной

Очень банальный и очень конвенциональный вопрос формулируется донельзя просто и самоочевидно.

Ответ на него заключается в том, что бесстыдно гедонистическое счастье простых вещей и славный ужин на кухне с вином и под Бобби Дарина — это парадоксально более составно и сложно, чем томное страдание, фрустрированная рефлексия и прочий экзистенциализемь.

Я просто делаю зарубку.

motacooper:

взаимное притяжение полов даровано самой жизнью. его не сломить моногамии, гомосексуализму и целибату. оно сильнее.

в нашем мире (в других, я слышала - иначе) оно и рождает жизнь. от первой весенней травинки до будущего гения.

что значит быть одним и не быть другим?

всех нас родила женщина. что значит быть ей или быть не ей?

пока у одних всегда есть то, чего нет у тех, кем они не являются, зуд, желание это дать, не пройдет. как источник, полный чистой воды, всегда будет рваться сквозь все преграды, дамбы, плотины и прорвется.

но не каждый поток течет вниз и не каждый прямо. потому есть потребность в любовнике, а есть потребность в отце, брате и сыне. 

Фрейдизм - не как лекальный, прикладной инструмент, не как метод отношения к жизни, а как что-то среднее между волной искусства и одним из калейдоскопных настроений какой-нибудь циклотимичной феечки.

Не сразу становится понятно, что существует не только ноша - броня фрейдистского рационализма (some say it’s a blessing, some say it’s a curse), но есть ещё фрейдизм интимный, мякотный, бесстыдно постмодерновый, бесконтрольно гедонистический, сладкий. Такой, который вбирает в себя все самые восхитительные концепты монолитного варианта: принятие через удовольствие, медово естественную сабмиссию, мифологизацию даже самых репрессированных воспоминаний…

Вот он, воспеваемый мной гиперромантизм, то есть чистая дистиллированная субстанция, где Эммануэль Арсан встречается с Новалисом, Гофманом, Владимиром Фёдоровичем Одоевским, Кантом, Платоном, Хайдеггером.

Фрейдизм - это гуманизм.

Две пьесы - ‘Кукольный дом’ Ибсена и ‘Пигмалион’ Шоу.

Казалось бы, что общего? Одна написана в 1879, другая в 1913. В первую очередь, здесь мы видим очередной этап расслоения жанровости. Тогда вот уже много лет жанр не сообщает читателю, что он увидит внутри. Пьеса, последний оплот системы жанровых индикаторов, то есть то, что никогда не было до конца литературой, то, что пишется изначально с оглядкой, начинает мутацию ещё с ‘Фауста’ Гёте, а возможно, и раньше. Драматическая форма, форма изначально текстологически декоративная, вдруг обнаруживает эту декоративность как определяющую характеристику. Сам Бернард Шоу дает ‘Пигмалиону’ ярлык ‘романа в пяти действиях’; всем этим я пытаюсь сказать, что прикладной смысл драмы (как рода), вдруг из функционального становится опциональным.

Генрик Ибсен начинает заигрывать с жанрами раньше, когда 1867 году пишет ‘Пера Гюнта’. Мы видим не только авторское определение - ‘драматическая поэма’, но и ремарку: ‘Действие длится от начала XIX века до 60-х годов’. Поэма, лироэпический парадокс, синтез двух великих родов, сливается с третьим, ‘младшим’ родом - драмой. В этом действии, растянутом на десятилетия, мы снова машем ручкой Гёте. В дальнейшем мы помашем ручкой десяткам переразлагателей драматургии от Беккета до Ив Энцлер и даже Венечки Ерофеева.

Не мне ревизовать хронологию эмансипации. В ‘Кукольном доме’ мы видим жену-девочку, жену-куклу, которая вдруг осознает разницу между An Education и предметной тиранией; в ‘Пигмалионе’ - эволюционировавшая героиня, уже émancipé, ещё до начала событий; она выбирает себе ‘мужа-мальчика, мужа-слугу’. Две разные истории о том, как a man makes a girl, заставляют меня (с моими патриархальными фиксациями) вспоминать Чернышевского, где та же эмансипация происходит наизнанку.

Say hello to post-feminism.

***

Всё это делает его ходячей загадкой для большинства людей с неразвитым вкусом … и для которых поэтому литература, скульптура, музыка и нежные отношения нужны лишь как форма секса.